Мурад Гарабаев сидит в кафе рядом со зданием Телеграфа и закуривает очередную сигарету. Бухгалтер Центрального банка Туркменистана в прошлом, риелтор в настоящем, Гарабаев резко стряхивает пепел и говорит: «Понимаете, в тюрьме Ашхабада меня держали два с половиной месяца, это было совсем нехорошо. Допросы с применением всех доступных способов. Несколько человек били меня рука­ми и ногами по голове, по затылку почти на каждом допросе. Кормили один раз в день, в обед. В туалет выводили два раза в день - утром и вечером, и прогулки, скажем так, очень эпизодические».

В августе 2002 года 24-летний Гарабаев, по паспорту гражданин России, перебрался в Москву из Ашхабада. В конце сентября ему стали звонить «неизвестные люди из Туркмении», которые говорили, что ищут коллегу Гарабаева, банковского клерка Арслана Какаева, и никак не мо­гут найти. В начале октября Мурад получил повестку о вызове на допрос в ОВД «Таганское», и допрашивали его не следователи, а какие-то «высокие чины из прокуратуры». Мурад говорит, что поначалу все было мирно, просто посидели, поговорили: «Арслана Какаева давно видел? А про то, что 40 миллионов долларов из Туркменского центробанка пропали, слыхал?»

Так Гарабаев узнал, что, когда он ра­ботал бухгалтером в Туркменском ЦБ, несколько сотрудников банка, имевших доступ к системе перевода денег SWIFT, подобрали банковские шифры и похитили деньги.

Мураду показалось, он ясно объяснил, что по роду своей деятельности не имел никакого отношения ни к системе SWIFT, ни к переводу денег на зарубежные счета, а был рядовым сотрудником банка, отвечавшим за внутренние переводы и пла­тежи.

Но через две недели Гарабаева вызвали на очередной допрос, до которого он дойти не смог, - его арестовали в подъез­де собственного дома. Взяли, поясняет он, на основании постановления УБЭП РФ, по запросу МВД России, с целью дальнейшей экстрадиции в Туркменистан. Сначала три дня возили по московским ОВД, потом вывезли в СИЗО Министерства национальной безопасности Ашхабада.

Обвинение в мошенничестве Гарабаеву предъявили на туркменском языке, при этом ни свидетелей, ни доказательств не было: «Мне только показывали какие-то непонятные платежки. Я эти документы впервые в жизни видел, но это никого не волновало». Про его коллегу, Арсла­на Какаева, единственного банковского клерка, умевшего пользоваться системой денежных переводов SWIFT, вопросов уже никто не задавал: Арслан Какаев был найден мертвым в Санкт-Петербурге.

Из ашхабадского СИЗО Мураду Гарабаеву удалось выбраться благодаря ад­вокату Анне Ставицкой, направившей множество жалоб в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ). По закону, объясняет Анна, гражданина РФ не имеют права экстрадировать: «В соответствии с Конституцией, УПК и соответствующими конвенциями запрещено выдавать своих граждан по запросам иностранного государства. Не говоря уже о запросе такого государства, как Туркмения, где нарушаются права че­ловека». В результате дело гражданина России Мурада Гарабаева, которому было предъявлено обвинение в мошенничестве и отмывании денег, слушали в Замоскворецком суде. Доказательная база обвинения состояла из упомянутых выше платежек и копии авиабилета, по которому Гарабаев в 2002 году прилетел в Москву. Вот, собственно, и все.

Суд начался в октябре 2003 года и закончился в марте 2004-го. Проку­рор просил суд избрать Гарабаеву на­казание в виде лишения свободы сро­ком на 8 лет, но судья Ирина Васина ­подсудимого Гарабаева оправдала.

Анна Ставицкая объясняет это тем, что «во-первых, не было никаких до­казательств вины Мурада. Во-вторых, ­власти опозорились, экстрадировав сво­его гражданина, и в дело экстренно вмешался ЕСПЧ. Властям не хотелось выглядеть со­всем уж глупо и пришлось его оправдать».

В адвокатской практике Ставицкой, миниатюрной красавицы со стальным взглядом, было пять оправдательных приговоров, три из них были вынесены судом присяжных, два других - после вмешательства ЕСПЧ. И это, похоже, профессиональный рекорд - у остальных адвокатов, с которыми я встречалась, - максимум по одному.

«Вам кажется, это мало?»

В своем кабинетном сейфе Анна Усачева, руководитель пресс-службы Мосгор­суда, до сих пор хранит пожелтевший от времени номер газеты «Газета» семилетней давности. На первой полосе - материал самой Усачевой, на тот момент корреспондента «Газеты», в котором она, пеняя российскому правосудию на обвинительный уклон, приводит ставшую уже почти легендарной оправдательную цифру - 0,7% от общего числа приговоров. Тогда Усачевой эта цифра казалась необоснованно маленькой.

Сейчас мы встречаемся с ней в здании Мосгорсуда, где на первом этаже - трехметровая Фе­мида, покрашенная золотой краской, и «скамья примирения» из бе­лого мрамора, а на третьем этаже - ее кабинет. На протяжении двух с лишним месяцев я шлю запросы в пресс-службу с просьбой предоставить мне информацию о столичных судебных делах двух последних лет, по которым были вынесены оправдательные приговоры. С перерывами, порционно, получаю всего 11 дел, причем одно из них заканчивается условным осуждением, а другое - штрафом, то есть к теме вообще никакого отношения не имеет.

За те семь лет, что прошли с момента ухода Усачевой из журналистики, ситуация с оправдательными приговорами не изменилась: их число колеблется от 0,7 до 0,8% в год, зато сама Усачева с этой цифрой не просто смирилась - она теперь ей кажется совершенно справедливой. «Вам кажется, это мало? - спрашивает Усачева и пристально смотрит в глаза. - О чем, по-вашему, свидетельствует высокое количество оправдательных приговоров? Не знаете? Я вам ска­жу. Это свидетельствует о плохой работе следствия». Эту мысль Анна развивает и в своей статье «Приговор не по делу», выложенной в блоге радиостанции «Эхо Москвы»: «Если бы, согласно судебной статистике, мы имели оправдательных приговоров столько же, сколько и обвинительных, наши следственные органы надо было бы разогнать, и как можно быстрее. Получилось бы, что человек незаконно подвергался преследованию, следствию и обвинениям в свой адрес. То есть государство в лице следственно­го органа ошиблось, привлекая его к ответственности».

По логике Анны Усачевой выходит, что следствие и, соответственно, суд у нас работают идеально, а в Европе, например, где оправдательных приговоров ­около четверти, - какая-то беда. То есть оправдательный приговор - это факти­чески ошибка следствия, а не форма торжества справедливости, такая же, как и обвинительный.

Я спускаюсь на этаж ниже в здании Мосгорсуда - в просторный кабинет Дмитрия Фомина, заместителя председателя Московского городского суда, который исполняет обязанности судьи шестнадцать лет. «Надо понимать разницу в законодательстве между Россией и Европой. Вот у них - громкое дело, задерживают маньяка в Австрии, через пару недель - дело в суде, маньяк полу­чает большой срок. Нет такой системы предварительного следствия, как у нас, где дела расследуются месяцами и годами. Что получается у нас? - всплескивает длинными руками Фо­мин, не без изящества одетый и удивительно артистичный человек. - Дело рассле­дует следователь, юрист с высшим об­разованием. Над ним руководитель следственного отдела и надзирающий прокурор, который непосредственно за следствием наблюдает, и вдобавок прокурор, отписывающий обвинительное заключение. В течение нескольких месяцев дело рассматривается с пози­ции прохождения в суде (40% дел отсеиваются на стадии следствия), и для всех, кто им занимается, оправдательный приговор - большой минус, вплоть до потери работы. Потом дело поступает в суд. Четыре юриста проверяли его со всех ­сторон. И тут что получается? Еще один юрист - судья - говорит: «Вы все оце­нили не­правильно». Откуда это возь­мется?»

Если представить себя на месте судьи, действительно по-человечески неудобно получается: люди проделали колоссальную работу, формальные процедуры соблюдены - свидетели, про­токолы, обвиняемый, многостранич­ные тома дела - на месте. И что - я, юрист, буду ­ставить под сомнение профессионализм других юристов только потому, что в юридическом вузе я вы­брал другой факультет? Но, если вдуматься, логика эта совершенно противоестественная. Как если бы врач в поликлини­ке поставил пациенту неверный диагноз, а другой врач в больнице, куда пациен­та доставили, видя, что диагноз совсем не тот, все равно бы стал лечить его по первоначально собранному анам­незу, не проводя дополнительных исследований.

«Ко мне относились так, как будто я уже преступник»

Ноябрьским утром 2009 года в дверь квартиры 26-летнего звукорежиссера Дмитрия Литовченко настойчиво по­стучали незнакомые люди. Они пред­ставились оперуполномоченными ОВД «Чертаново» и предложили Литовченко немедленно проехать в отделение. Дмитрий удивился, поскольку с районом Чертаново его ничего не связывало. Более того, он там не был ни разу в жизни. Но у оперативников была своя версия: 1 октября 2009 года Дмитрий Литовчен­ко свинчивал колеса с машин на одной из улиц района Северное Чертаново. «Мне предлагали сознаться в том, что я крал колеса, - возмущается Литовченко. - В процессе допроса: ты был, ты видел, это точно ты, пройдем в такую-то комнату, снимем отпечатки пальцев, встань к стенке - чик фотоаппаратом, повернись боком. Ко мне относились так, как будто я уже преступник и просто не желаю сознаваться в том, что сделал. Надо мной издевались: оперативники предлагали снять колеса для их автомашин, а они меня за это отпустят. Я им ­кричу: «Да я никогда в районе Чертано­во не был!» - а они: «Ну на опознании выясним».

Выпускник МГИМО, мальчик из ин­теллигентной семьи, мама - журналист, папа - военный переводчик, Дмитрий впервые в жизни попал в ситуацию, из которой не было выхода: «Меня заводят в кабинет какого-то сотрудника милиции, там сидят два статиста на опознание. Мне предлагают занять место между ними; заходит первый свидетель преступления по фамилии Краснощекий, показывает прямо на меня: «Так вот же он!» Потом заходит второй свидетель, Захаров, смотрит на меня и говорит: «Ну не знаю, то ли он, то ли нет». Милиционеры ему: «Вы уж определитесь!» Захаров отвечает: «Ну тогда точно он». И я понял, что это - надолго».

Потом Литовченко узнал много способов свидетельского опознания: «Прямо в соседнем кабинете перед опознанием свидетелю показывают твою страничку в «Вконтакте» или фотографию, если те­бя при задержании сфотографировали, чтобы свидетель сходу на нужного человека показал». Только когда Литовчен­ко предъявили обвинение в краже и он смог ознакомиться с материалами дела, выяснилось, что в ночь на 1 октября Краснощекий и Захаров прогуливались по микрорайону Чертаново. Проходя мимо одного из домов, они услышали харак­терный звук отвинчиваемого колеса и увидели возле автомобиля группу из трех людей, двоих из которых задер­жали, а одного - упустили. Один из задержанных, Романов, сказал, что убежавшего зовут Дмитрий Литовченко и живет он «где-то в районе станции ­метро «Бирюлево». В Бирюлево жил ­звукорежиссер Дмитрий Литовченко. И не он один. После долгих поисков по московским базам данных Дмитрий выяснил, что в Москве проживают порядка семидесяти Дмитриев Литовченко, и ничто не мешает им свободно перемещаться по городу и жить в любом районе. В том числе и в Бирюлево. Но разбираться со всем этим следователи ОВД «Чертаново» Чиркунов и Восканян не стали: Литовченко оказался единственным, кто был официально прописан в Бирюлево, а значит, искать дальше смысла не было.

История Литовченко поражает ­беспечностью следователей: ведь вероятность попадания в этом случае максимум один к семидесяти. И если оправдательный приговор может грозить, как говорил судья Мосгорсуда Фомин, увольнением следователей и прокуроров, которые довели такое дело до суда, то с точки зрения здравомыслия надежда следователей на солидарность судей в деле Литовченко кажется опромет­чивой.

Мои размышления о теории вероятности прерывает адвокат Анна Ставицкая: «Следователи знают, что какую бы дрянь они ни принесли, судья все равно вынесет обвинительный приговор, потому что наше следствие, с точки зрения суда, ошибаться не может. Редчайшие случаи оправдательных приговоров можно объяснить так: «Я, судья, вынес оправдательный приговор не потому, что пришел к выводу о том, что на собранных доказательствах нельзя установить обвинительный приговор, а потому, что следствие велось из рук вон плохо, в деле полно ­очевидной лажи, вот мне и пришлось ­подсудимого оправдать».

29 октября 2010 года Чертановский районный суд вынес приговор, согласно ко­торому Литовченко был признан виновным в покушении на кражу. Ему дали год лишения свободы условно. По его словам, судью Тюркину вообще не интересовала сторона защиты: «Были представлены все доказательства - и алиби, поскольку я с девушкой своей в «Вконтакте» всю ночь на 1 октября переписывался, и свидетели в мою пользу выступали, и Романов говорил, что со мной не знаком и имел в виду совершенно другого человека, - Тюркина вынесла мне обвинительный приговор. Я подал кассационную жалобу в Мосгорсуд, но обвинительный приговор оставили без изменений».

В конечном итоге Литовченко все-таки повезло. «Мои родители, которые с ума сходили, ухитрились записаться на при­ем к заместителю председателя Мосгорсуда Любови Колышницыной, - рас­сказывает мне Литовченко, сидя в кафе на Варшавском шоссе. - Мой адвокат их специально перед этим долго учил, как с Колышницыной разговаривать: не повышать голос, не клянчить, не плакать, а очень просить об объективности». И тут каким-то невероятным образом система дала сбой.

20 мая 2011 года Дмитрия Литовченко оправдали.

«Как вы смели освободить его, он же бациллоноситель!»

В 2010 году Асмик Новикова, руководитель исследовательских программ фон­да «Общественный вердикт», оказывающего правовую помощь пострадавшим от неправомерных действий правоохранительных органов, начала комплексное исследование. Цель - понять, как рабо­тает новая структура - Следственный комитет. Материалы собирали в нескольких регионах, включая Красноярск, Республику Коми и Пермский край. «В итоге, - рассказывает Асмик, - стало ясно, что следствие у нас с каждым годом становится все хуже и хуже, потому что условий, для того чтобы ему улучшаться, ни­каких. Любой сотрудник Следственного комитета знает о пресловутой рейтинговой таблице, в которой оценивают действия каждого подразделения и каждого следователя. В ней указаны разные по­зиции, и в самом начале - те, которые обладают наибольшим весом. Что оценивается в первую очередь, что является самым положительным? «Количество обвинительных заключений, направленных в суд». Не просто дел, которые ­следователь направил в суд, - а дел с обвинительным заключением. Полу­чается, что ты - хороший следователь, если каждое дело, которое ты ведешь, направлено в суд с обвинительным заключением. Это является доказательством того, что следователи не зря в процессе участвовали, не зря брали людей под стражу, не зря просиживали штаны». В этой же таблице позиция «Прекращение дела по реабилитирующим обстоятельствам» имеет чуть ли не самый маленький вес.

«Судьи не хотят подставлять прокуроров, для них это классово близкие люди, изрядная доля судей - из прокуроров, они вместе охотятся, вместе водку пьют по праздникам. Особенно в маленьких городах. При суде города Ульяновска банька есть - вот вместе парятся», - объясняет Сергей Пашин, вежливый ­мужчина с тихим голосом. Двадцать лет назад Пашин, заслуженный юрист Российской Федерации и преподава­тель Высшей школы экономики, рабо­тал в администрации президента Бори­са Ельцина и был заведующим отделом судебной реформы. «Ельцин, душа-человек, подписывал все бумаги, которые ему приносили, со всем соглашался. ­Благодаря Ельцину у нас есть суд при­сяжных, вве­ли судебный контроль арестов, и концепция судебной реформы у нас появилась. Прав­да, создание судебной власти нам в итоге не удалось».

В 1994 году Пашин стал судьей в Мосгорсуде и вы­носил порядка 7% оправдательных приговоров, которые старался писать так, чтобы их не отменяли: «У меня были народные ­заседатели, очень милые бабушки, и я им говорил: «Как вы решите, так и будем делать». Сейчас народных за­седателей нет, упразднили за ненадобностью».

Пашин не скрывает, что его отношения с коллегами по судейскому корпусу были, мягко говоря, непростыми, и в 2001 году он вышел в отставку: «Я помню, когда ме­ня выгоняли из Мосгорсуда, то на меня сильно кричала председатель квалифи­кационной коллегии - дело в том, что я освободил из-под стражи человека, ко­торый уже начал харкать кровью». Пред­седатель комиссии кричала на Пашина: «Почему судья заботится о преступниках?! Как вы смели освободить его, он же бациллоноситель!» Свое бывшее место работы, Мосгорсуд, Пашин описывает как «систему, выстроенную по принци­пу пирамиды, по военной вертикали. Наверху - Ольга Егорова, как положено». Еще выше - власть.

«По статистике, - поясняет Пашин, - если районный судья сразу вынес оправдательный приговор, то шансы на его отмену - от 35 до 40%. Обвинительный приговор отменяют лишь в 2% случаев».

«Я его только остановить хотела, не убить»

Москвичка Наталия Митрофанова по­знакомилась со своим будущим мужем Геннадием шесть лет назад, на автомобильной стоянке, где тот работал охранником и сварщиком и куда она, менед­жер по логистике, ставила свою машину. Наталии было сорок лет, Геннадий - на несколько лет старше. «Какие-то возникли отношения, потом они с моей стороны переросли в очень страстную привязанность, несмотря на то что у нас с этим человеком разный уровень образования, разный социальный статус. Создали семью, стали жить в районе Теплого Стана», - вспоминает Митрофанова, высокая шатенка с аккуратным каре, в кожаных штанах и светлом свитере крупной вязки.

Через год муж начал ее бить.

«Ниже меня ростом, но очень крепкий физически, руками железяки гнул, полжизни по стройкам. Пошла эта постоянная агрессия, истязания. Потом он на колени падал, просил прощения. Он мог быть таким нежным и ласковым, и я его, конечно, прощала. За пять лет он очень изменился, совершенно де­градировал, губила его, скажем так, при­вязанность к алкоголю, - застенчиво поясняет Наталия. - В итоге я решила развестись с ним, но любой разговор с ним об этом заканчивался угрозами, что он покончит с собой, если я от него уйду».

На экспертной фотографии, сделан­ной в квартире Митрофановой 30 июля 2010 года, - труп Геннадия Митрофанова, полуголого мужчины крепкого телосложения и совершенно опустившегося вида, изукрашенного татуировка­ми. В тот день в ком­пании, где работала Митрофано­ва, отмечали юбилей. Всех сотрудников освободили от работы и вывезли на Пироговское водо­хранилище, в бухту Ра­дости. Вы­ехали все, кроме Натальи: «Я Геннадию рано утром говорю: «По­чему бы мне не поехать на корпоратив?» Он пришел в ярость: «Сучка, да у тебя там любовник!» - и начал меня избивать». Наталия чудом вырвалась и побежала к консьержке, чтобы вызвать милицию. Прибывший наряд забрал Геннадия в ОВД «Теплый Стан», откуда его через два часа благополучно отпустили «за отсутствием состава преступления».

После чего Геннадий купил двухлит­ровую пластиковую бутылку пива, выпил ее и пошел выяснять отношения с супругой. «Сначала лил слезы, просил прощения. А потом подлетел ко мне и начал лупить, вцепился в горло, начал трахею ломать», - Наталия показывает фото­графию: ее лицо покрыто синяками, ­четко видно синее, в фиолетовых кровоподтеках, горло. «Уже воздуха нет, мне плохо, я его толкаю, он отлетает к разделочному столу, хватает нож, пытается меня ударить в шею. Я перехватила руку у самой шеи, порезала палец. Нож у него из руки чудом выдернула и ударила в бок. Я его только остано­вить хотела, не убить, поэтому ударила не в легкое, не в сердце, - сбивчиво ­говорит она и теребит край свитера. - Он удара в бок не почувствовал, и я нож сразу выдернула, но ему артерию пере­било».

Потом он сполз на пол возле холодильника. Митрофанова с шумом выдыхает: «Ой, я ужас почувствовала. Я ж не убийца. Я еле пережила эти истязания, и вдруг передо мной - хрипящее тело мужа». После этого Наталия сама позвонила с повинной в дежурную часть.

Надо сказать, что когда Наталия уже находилась под стражей в СИЗО, прокуратура района Теплый Стан возбудила дело против Геннадия Митрофанова, отозвав первое постановление и закрыв его задним числом «в связи со смертью подозреваемого». То есть следователи были бы очень рады заняться делом человека, из­бивавшего свою жену до полусмерти, но, увы, не могли, поскольку он, так уж вышло, умер. И сотрудник следственного отдела по Черемушкинскому району СК при прокуратуре Шинаков сходу вменил Наталии умышленное убийство.

Адвокат Наталии, Олег Авдеев, утверждает, что следствие пошло по пути максимального обвинения. Ни одно из ходатайств защиты следствием удовлетворено не было: ключевых свидетелей не опро­сили, алкогольную экспертизу провели с нарушением всех возможных норм. По­мимо этого сотрудники ОВД отрицали явку Митрофановой с повинной. Информации о том, что Наталия сама позвонила в ОВД и кричала «Приезжайте скорее, я убила мужа», в деле не было. А значит, убийство было спланированным.
Авдеев листает материалы дела: «Наиболее сложно расследуются тяжкие преступления. Здесь смотрят - люди не высокопоставленные, можно обыграть любую позицию, сказать все что угодно. После этого стали шить дело так, чтобы туда не попадали доказательства, ее оправдывающие, а только те, что ее очерняли».

Дело Наталии слушали в декабре 2010 года в Черемушкинском суде. Для судьи Яны Соболевой, как и для всех остальных, фальсификация обвинения была более чем очевидна. 24 декабря 2010 года Митрофанова была признана виновной в убийстве с превышением ­пределов самообороны. В качестве на­казания суд избрал меру пресечения в виде 1 года 4 месяцев лишения свобо­ды. Авдеев считает, что его подзащитной очень повезло: «Соболева не сочла убийство умышленным, и я отговаривал На­тали­­ю бороться дальше, боясь, что если она будет настаивать на пересмотре де­ла, то «мягкую статью» заменят более жесткой». А она сказала, что если нужно, то дойдет и до Страсбурга.

Дело Митрофановой - тяжкое пре­ступление, которое сложно расследо­вать, но мотив его - бытовой. Например, в экономических делах разбираться всегда сложно: офшоры, документооборот, сложная терминология, финансовые схемы. А в бытовых делах мотив простой, и фабула очевидная, и громким прецедентом оно вряд ли станет. Мысль, которая первой приходит в голову в истории Митрофановой - сама виновата, чего за такого было замуж выходить, - намно­го сильнее, чем сочувствие даже к невиновной в убийстве женщине. Простота дела работает на руку следователям - они не сильно напрягаются с доказательствами. И именно поэтому - при более-менее адекватном судье и сильном адвокате - есть шанс развалить дело. По словам адвокатов, именно по бытовым делам чаще всего и выносят оправдательные приговоры.

10 июня 2011 года, после года в заключении, Митрофанову полностью оправдали в связи с тем, что она избрала меры защиты, соразмерные посягательству на ее жизнь.

«Эти соглашения - призыв к доносам»

В 2009 году на Совете по развитию гражданского общества и правам человека состоялся любопытный диалог между Дмитрием Медведевым и юристом Марой Поляковой.

Полякова: Федеральные судьи боятся выносить оправдательные приговоры, закрывая глаза на дефекты следствия, игнорируют доводы защиты. По данным судебного департамента за 2008 год, лишь 0,8% оправдательных приговоров постановляются судами, из них около 40% отменяются. Как процессуалист я могу сказать, что это все при весьма невысоком качестве следствия. Правосудие в таких случаях приносится в жертву требуемой статистике. Еще больший вред причиняет требуемая статистика в органах внутренних дел. Это очень тревожная ситуация. Думается, что назрела острая необходимость менять критерии оценки их деятельности.

Медведев: Спасибо, Мара Федоровна. Я, честно говоря, единственное не понял из вашего выступления - то ли ослышался, то ли вы так сказали, - сколько, вы сказали, у нас оправдательных приго­воров?

Полякова: 0,8%.

Медведев: Я думаю, что это неточная цифра. Я, конечно, проверю, просто мне самому как юристу это любопытно. Я позвоню Председателю Верховного суда.

Полякова: Это по данным судебного департамента.

Медведев: У нас, наверное, немного, но другие цифры назывались, не 0,8%. Я проверю просто, мне самому стало интересно. Потому что это на самом деле очень важный индикатор отноше­ния самих судей к своим обязанностям. Ведь в чем еще проблема? Она иногда психологическая. Оправдательный приговор - это, по сути, противопоставле­ние позиции суда позиции следствия. И на это судье зачастую пойти довольно сложно.

Медведев довольно точно уловил психологию судьи и в отличие от пресс-секретаря Мосгорсуда допустил возможность следственной ошибки. А вот в судебной арифметике действительно есть некоторая путаница. Простой подсчет приговоров за 2011 год по Москве показывает: районными су­дами было рассмотрено 35 626 дел, из них 239 подсудимых были оправданы, а 28 963 - осуждены. Получаем чуть больше 0,7% оправдательных приговоров. Но такой подсчет не устраивает Анну Усачеву. По ее мнению, если правильно считать, оправдательных приговоров гораздо больше. Из общего количества дел надо убрать дела, рассматриваемые судьями в особом порядке, потому что в этом случае оправдательный приговор будет скорее исключением (особый порядок - это когда обвиняемый полностью признает свою вину до суда, и суд вправе вынести обвинительный приговор сразу, без судебного следствия). Тогда процент оправдательных приговоров надо высчитывать из 17 680 дел, рассмотренных в обычном порядке разбирательства. Получается - 1,4%. Действительно, совсем другое дело.

С Алисой Туровой, адвокатом бюро «Падва и партнеры», мы встречаемся в буфете Мосгорсуда, где прокуроры ­степенно пьют чай, а адвокаты едят пирожки. У Туровой - перерыв в судебном заседании. Слушают групповое дело, в котором участь всех подсудимых уже решена: из семнадцати человек трое признали себя виновными до суда, а еще пятеро подписали так называемое до­судебное соглашение, согласно кото­рому не просто признали свою вину, но и согласились активно сотрудничать со следствием и показывать на сообщников. Еще до начала суда было вынесено восемь обвинительных приговоров, и дела слушаются в особом порядке.

«Эти соглашения - призыв к доносам, - чеканит Турова. - Мы ждали, что ­процедура будет построена по принци­пу сделки с правосудием в США, но там совершенно другой принцип состязательности сторон, а американские адвокаты обладают более широкими правами, в частности, по сбору доказательств до суда. Они могут нанимать частных детективов, проводить опросы свидетелей и, сравнив свою доказательную базу с обвинительной, приходить к компромиссному варианту. Наши защитники не могут проводить собственного рас­следования, а обвинение сразу говорит участникам дела: «Так, сдай нам Васю, Петю, Колю, неважно, знаешь ты их или не зна­ешь, просто покажи хоть на кого-нибудь, и за это мы тебе срок скостим». Таким образом, досудебное соглашение становится ме­ханизмом осуждения остальных фигурантов.

В деле фирмы по изготовлению фальшивых регистраций и разрешений на работу, которое сейчас рассматривается в Мосгорсуде, есть молодая подсудимая по имени Валя Кулик. По словам ее адвоката, она к фальшивым документам вообще никакого отношения не имела: «Просто носила бумажки в техническом отделе. Ей даже никто не предлагал досудебное соглашение подписывать, потому что она не зна­ет ничего». Но те, кто подписал, показали на весь технический отдел, и теперь Валя Кулик, которая работала в фирме девять месяцев, может провести в заключении пять с половиной лет.

«Молимся на суд присяжных»

Даже если считать по хитрому методу без дел в особом порядке, общероссийский процент оправданных будет еще ниже, чем в Москве. По последним данным, за первую половину 2011 года российские суды рассмотрели дела в отношении 408 452 человек, из них были оправданы - 4 587 человек, осуждены - 403 865. Выкинув 244 661 дело «в особом порядке» - около 60% - получаем 1,01% оправданных. Для сравнения: по дан­ным Верховного суда штата Вашинг­тон, в 2011 году суды США рассмотрели 2 448 998 дел, 80% из них рассматри­вались в особом порядке, по делам, шедшим в обычном порядке, в 18% случаев были вынесены оправдательные при­говоры.

Около 95% дел, рассмотренных в обычном порядке, в США слушались судами присяжных. Один из самых эффективных институтов судебной системы, суд присяжных состоит из коллегии заседателей, отобранных по методике случайной вы­борки. Обычные люди, зачастую без высшего образования, решают судьбу американских обвиняемых по «тяжким» статьям: убийства, изнасилования, похищения. Двенадцать обывателей больше всего бо­ятся осудить невиновного (и отпустить виновного), поэтому вникают во все детали дела с рвением совестливых неофитов. Известны случаи, когда перед вынесением приговора вся коллегия присяжных заседателей шла в церковь - чтобы высшие силы наставили на справедливый путь.

«А мы молимся на суд присяжных», - сетует Мара Полякова. В 1993 году, когда в России вводили суд присяжных, она работала в Институте Генеральной прокуратуры и помнит, что все тогдашнее руководство прокуратуры в унисон с руководством судебным говорило: «Нельзя вводить такой суд, у нас следователи плохо расследуют дела, и присяжные их будут разваливать». Мара уверена в обратном: «Конечно, ка­чество следствия и в суде присяжных не соответствует тому, что должно быть в идеале, но процент оправдательных приговоров в судах присяжных все-таки ближе к истин­ному положению дел, чем в судах общей юрисдикции. Поэтому мы так бьемся за то, чтобы расширяли составы дел, по которым участвуют присяжные: это единственный суд, где судьи дотошно разбираются во всех мелочах, не боятся власти и могут оправдать человека по тем делам, где явственно прослеживается политический заказ».

Но набор дел, которые попадают под юрисдикцию суда присяжных, в последние годы не расширяют, а, наоборот, сокращают: присяжные уже не могут рассматривать дела о терроризме, шпиона­же и государственной измене, а в конце 2011 года в Государственную думу поступил на рассмотрение законопроект о том, чтобы изъять из их компетенции уголовные дела о бандитизме и организации преступного сообщества.

Число дел, рассматриваемых судами присяжных, составляет 500-600 в год.

«Вступал в отношения сексуального характера с полицейскими»

В коридорах Мосгорсуда - толпа, как в районной поликлинике. Адвокаты судорожно листают дела, подзащитные ме­ряют шагами коридор. В одном из залов с минуты на минуту должны начать рассмотрение кассационной жалобы, поданной адвокатом Андреем Саратовским в защиту Михаила Стукалова. Сам Сту­калов, молодой человек двадцати двух лет, одетый в короткую кожаную куртку, джинсы хитрого кроя и ярко-синие кроссовки с меховой отделкой, сидит на же­лезном стуле возле двери. Рядом - худощавый Саратовский, усатый мужчина средних лет в опрятном черном свитере. Это второй суд по делу Михаила: один раз его уже признали виновным, и теперь он в очередной раз надеется на справедливое рассмотрение. Рассказывая о своем деле, Стукалов, студент одного из московских вузов, почти в каждую фразу вставляет слова «фигня, в общем» или «в об­щем, фигня».

И дело его - в общем, фигня.

13 июня 2011 года Михаил с друзьями пришел в ночной клуб «Какаду», распо­ложенный в городе Зеленограде. Если верить обвинительному заключению, они стали там «выпивать, а также отдыхать».

Выпили, вспоминает Стукалов, на четверых бутылку водки. Из клуба вышли в че­тыре утра; увидели, как неподалеку от «Какаду» два милиционера избивают не­известного никому молодого человека - автоматными прикладами по телу. Друг Михаила, Саша Иванов, решил за неиз­вестного вступиться, после чего был ­скручен сам.

«Один ударил Сане в голову коленом, я пытался встать между ними, чтобы пред­отвратить избиение. Я спросил: почему, за что? А другой милиционер схватил меня за шею, и меня тоже начали скручивать, - рассказывает Стукалов. - По пути в участок мне сказали: «Давай 15 тысяч долларов, и мы это дело закрываем». Та­ких денег у меня нет. Пришла дознаватель, говорит: «Зачем ты милиционера избил?» Я вообще не понял, о чем она. Говорю: «В смысле? Какой милиционер? Я никого не трогал». А потом следователь Александр Вешняков взял с меня подписку о невыезде и сказал, что скоро суд».

Из содержания обвинительного за­ключения, направленного в конце лета в Зеленоградский суд, следовало, что Стукалов «применил насилие, опасное для жизни и здоровья, в отношении представителя власти. Неожиданно для потерпевшего, сотрудника полиции Есина А.В., он подбежал к последнему, нанес ему не менее одного удара в область головы, после чего, схватив его двумя руками за голову, повалил Есина А.В. на землю, где, удерживая голову последнего своими руками, не менее двух раз ударил его об асфальт». При этом «нецензурно выражался, утверждая, что вступал в отношения сексуального характера с полицейскими, имея в виду не конкретного по­терпевшего, а всю полицию Российской Федерации в целом». После этого Стукалов был задержан и доставлен в ОВД «Матушкино». Остаток лета он провел под подпиской о невыезде.

Стукалову грозил срок до 10 лет, если бы не одно но: Михаил вспомнил, что у клуба «Какаду» стояла группа зе­вак, которые снимали процесс общения с милицией на телефоны. «Дал объявление в «Вконтакте», один паренек от­кликнулся, сказал, что у него есть все видео, от начала и до конца, и я был просто в шоке от счастья, - вспоминает Стукалов, с виду типичный футбольный бо­лельщик, с бутылкой минералки в руках. - И вот, представьте себе, Зеленоградский суд, 27 сентября. Приносят видеоплеер, мы показываем пленку, судья Олег Гривко сидит смотрит и постоянно орет на этого мента Есина: «Кто наносил вам удары? Где удары?» Видео же не врет. В общем, фигня».

На пленке отчетливо видно, как Стукалова, одетого в бежевые шорты и фиолетовую майку, один из полицейских хватает за шею и пригибает к земле. Затем к де­лу подключается другой полицейский, и вот уже Михаил лежит и его несколько раз ударяют головой об асфальт, а за кадром кто-то радост­но хохочет: «Ты смотри, смотри, как въе...ал!»

Внимательно изучив пленку, суд изменил обвинение: «Стукалов, недовольный действиями сотрудников милиции, стал выкрикивать ругательства в устной форме, и, активно сопротивляясь, стал отталкивать Есина А.В. от себя, осуществляя захваты потерпевшего за различные части тела». Стоит ли говорить, что на пленке ничего этого тоже нет. Стукалов был признан виновным, и суд назначил ему штраф в размере пятидесяти тысяч рублей. В об­щем, фигня.

Во второй раз в жизни Михаил сидит на скамье подсудимых и опять надеется на справедливый суд. На этот раз Мосгорсуд. Во время темпераментной десятиминутной речи адвоката Саратовского, который просит приговор Зеленоградского суда отменить, а уголовное дело прекратить, прокурор Московской прокуратуры Иван Зайцев, молодой брюнет импозантного вида, все время любуется своим мобильным телефоном, а потом просит оставить приговор без изменения. Суд под председательством Надежды Буяновой постановляет убрать из пригово­ра «активное сопротивление и захва­ты потерпевшего за различные части тела» и оставляет «ругательства в устной форме». А также - штраф.

Дело Стукалова - потрясающий пример. В нем, судя по все­му, не только об­винение сфальсифи­цировано, но и преступления как такового не было. До­казательства налицо - вот они, сняты на видео. Но суд при всей абсурдности, вместо того чтобы оправдать, упорно называет белое черным, переквалифи­цирует дело и назначает наказание по максимально возможному минимуму. Асмик Новикова называет этот приговор «суррогатным оправдательным»: «Это такой вариант оправдательного приговора, который вроде бы подходит и нашим и вашим. Еще бывает, что обвиняемому дают наказание, совпадающее с перио­дом времени, которое он отсидел до суда в СИЗО. С одной стороны, подсудимого не приговаривают к лишению свободы, отпускают из суда, но и не оправдывают. С другой стороны, прокурор и следователи не выглядят полными идиотами. А значит, наше государ­ство ни в чем не виновато, невиновного не судили, реабилитировать некого, компенсацию выплачивать не надо».

«У нас уже есть один таджик, нам хватит»

Судья Фомин в целом работу Следственного комитета уклончиво называет неудовлетворительной: «Наши органы следствия не раскрывают сложные дела, а раскрывают только то, что явно и элементарно. Молодежь обучена только коррупционным действиям и приносит бог знает какие процессуальные документы. Но - четыре юриста работали, собира­ли доказательства, которые имеют силу в суде». И получается так: «Суд читает дело - да, куча ошибок. Но мы не можем быть всеохватными, мы не можем отвечать за всю правоохранительную деятельность в стране. В суд дела не приходят пустыми, они приходят с доказательствами, даже если речь идет о делах заказных и сфальсифицированных. Для суда это - доказательства. Вот очная ставка, вот протокол осмотра, все это, может быть, сфальсифицировано, но суд ведь не Господь Бог, чтобы прозревать».

Получается, что российский суд - ширма, прикрывающая огрехи следствия, в ко­торых ему разбираться совсем не с руки. А у следствия нет никакой мотивации для качества, усердия, логики, да и здравого смысла, так как любая его версия в 99% случаев будет принята судом безоговорочно. Но главный парадокс состоит в том, что, с одной стороны, кое-как проведенное следствие и полное приятие его в суде отправляет за решетку невинных людей, а с другой, следствие, проведен­ное совсем уж безобразно, - единственный шанс выйти из зала суда без наручников.

2010 год, Москва. ­Летняя ночь. Группа из двух молодых человек и одной девуш­ки ло­вят машину. Им нужно добраться из одной точки Москвы в другую. Они останавливают частника, таджика Д., который привозит их с улицы Бакинских Комиссаров в Митино. Приехав, молодые люди отка­зываются платить деньги. Один замахи­вается на таджика, второй достает нож, в от­вет водитель вынимает из бардачка отвертку и говорит: «Платите». Ему платят тысячу руб­лей, а с утра молодые люди пишут заявление в милицию, что таджик Д. на такой-то машине, уг­рожая им заточкой, ограбил их на тысячу ­рублей. Довольно быстро милиция находит машину и ее владельца, таджика Ш. С виду все совпадает. Таджика берут под руки, отвозят в КПЗ. При этом он кричит: «Ребята, это моя машина, но в то время меня в ней не было, я отмечал день рождения сестры, в Нагатино, у меня алиби!» Ему говорят: «Вот - твоя машина, ты - таджик, из­возом занимаешься». Он настаивает: «Понимаете, на этой маши­не извозом занимаюсь я и мой товарищ, но он по доверенности ездит. Мы работаем посменно, я днем, а он вечером».

Тем временем друг таджика Ш., тад­жик Д., узнав о несчастье товарища, приходит в отделение и пишет явку с повинной: да, событие было, и участвовал в нем я, совсем другой таджик. Ему отвечают: «Спасибо тебе, милый человек, но у нас уже есть один таджик, нам хватит».

Алиби таджика Ш. проверять не стали, очную ставку потерпевших не проводили. Таджик Ш. год просидел в судебном изоляторе, в конце 2011 года вышел, получив «отсиженный» срок, и был искренне рад.

Поскольку его, считай, оправдали.

Светлана Рейтнер, "Большой город"